Данный богословско-исторический очерк, посвященный тяжелейшему периоду в истории православия на Руси и переломной эпохе в жизни Украины, ограничен как временными рамками, так и сложностью процессов, происходящих на всех уровнях духовно-физического бытия: конфессиональном, государственном, социально-общественном, личностно-индивидуальном. Это не более чем введение, один из разделов истории Православной Церкви и богословской мысли. Сердцевина же его – сам архипастырский подвиг Предстоятеля Украинской Православной Церкви Блаженнейшего Владимира, Митрополита Киевского и всея Украины, его богословское наследие и миссионерский труд во славу Святой Троицы и Церкви Христовой.

Сегодня православие переживает трудные времена, не исключение – и наша Церковь. Ее окружают не только раскольнические группировки и еретические течения, но и богоборческие, антиклерикальные, а, по сути, антирелигиозные силы. Приоритет для них – служение не Богу, а мамоне (материальным благам). Религия и церковность – удел духовных, нравственных и возвышенных людей, а не «политиканов», которые «как тать в нощи» проникают в Церковь и стремятся занять в ней важные должности.

Однако с Божьей помощью духовно опытные архиереи, совестливые и образованные пастыри, верующий народ – все вместе в духовном подвиге, молитвенном стоянии, в Духе Святом способны не просто приобретать, но и мистически рождать (через Таинства) новых достойных членов Церкви и, спасая их, вести к личному обожению и славе Бога Отца.
 

В Послании восточных патриархов (1848 год) есть «мудрое и почти чудесное» определение идеи соборности, которое блестяще прокомментировал А. С. Хомяков. «У нас, – говорится в Послании, – ни патриархи, ни Соборы никогда не могли ввести что-нибудь новое, потому что хранителем благочестия есть самое тело Церкви, то есть народ, который всегда желает сохранить веру свою неизменной».

«Здесь, – размышляет А. С. Хомяков, – дар познания истины резко отделяется от иерархических обязанностей... Дар неизменного ведения (которое есть не что иное, как вера) приписывается не отдельным лицам, но совокупности церковного тела... Епископ в одно и то же время есть и учитель, и ученик своей паствы, – сказал современный апостол Алеутских островов епископ Иннокентий. – Всякий человек, как бы высоко он ни был поставлен на ступенях иерархии или наоборот... попеременно то поучает, то принимает поучение: ибо Бог наделяет, кого хочет, дарами Своей премудрости, не взирая на звания и лица. Поучает не одно слово, но целая жизнь»1.

Эта идея соборности и комментарий А. С. Хомякова нам понадобились единственно для того, чтобы напомнить: не только народ часто не знает своих религиозных прав, но и многие священнослужители забывают о своих обязанностях. Поэтому в заглавии нашего очерка есть упоминание «церковной истории и канонов», которые взаимно дополняют друг друга. Сейчас многие умники с горящими глазами и пустой головой хотели бы отменить церковные каноны и забыть историю Церкви, объясняя такую позицию тем, что в новых условиях будут создавать нечто «свое», «национально-традиционное». Такой подход не только грешит против церковных догматов, не соответствует православной традиции, но и пагубен для души. Вместо дисциплины, церковного благочестия и христианского смирения новые веяния несут в наши храмы секуляризацию духа и ума, вместо порядка – анархию, разброд и шатания, мешающие построению «внутреннего царства» с религиозным спокойствием и молитвенной настроенностью.

Вспомним, что пришлось пережить нашей Церкви и ее Предстоятелю в 1992 году. После решения Житомирского собрания и Харьковского Архиерейского Собора, состоявшегося 27 мая, сначала появилась «Заява Ради у справах релігій при Кабінеті Міністрів України», написанная 29 мая под диктовку бывшего Экзарха. 16 июня того же года вышло в свет печально известное Заявление Президиума Верховного Совета Украины. Все это произошло до 20 июня – до приезда Блаженнейшего Митрополита Владимира в Киев.

Будущее Церкви и государства не застраховано от расколов, потрясений, так называемых случайных обстоятельств, политиков и карьеристов, ибо все в руках Господа. Очищаясь огнем Божественным, Его попущением лишаясь «сухих ветвей», Святая Церковь обновляется сама и обновляет, вразумляет верных своих чад. Чтобы адекватно воспринимать настоящее, нужно хорошо усвоить уроки прошлого, изучить церковную историю и каноны, знать святоотеческое наследие. Тогда и личных ошибок станет меньше, и в друзьях не будем разочарованы.

Украинская Православная Церковь по существу своей догматической природы и в силу миссионерски-канонического проявления является Церковью Христовой, Апостольской, Кафолической (согласно славянскому переводу Символа веры святых равноапостольных Кирилла и Мефодия)2 – Соборной и Вселенской. Это означает, что наша местная Церковь как Богочеловеческий организм, а не простое человеческое общество3 или «республика» (согласно Духовному Регламенту Феофана Прокоповича), по причине своей евхаристической природы4 является Телом Христовым, Глава которого – Господь наш Иисус Христос. Природа Церкви имеет Богочеловеческую суть, которая кратко сформулирована в Никео-Цареградском Символе веры (см. IX член или свойства этого определения-символа) и не может быть изменена, исправлена или дополнена, ибо «догматы вечны и неисчерпаемы»5.

Не будем брать в расчет историко-философскую обратную перспективу, из-за чего Церковь называли «константиновской», имперской, регионально-национальной, или сейчас «нацiонально-свідомою», «єдино-патріотичною», «помісною».

В «Обращении... ко всем гражданам Украины», в том числе и к руководству страны Блаженнейший Митрополит Владимир от имени Священного Синода УПЦ сказал: «Украинская Православная Церковь среди религиозных организаций, зарегистрированных в Украине как «православные церкви», – единственная, которая является собственно Церковью в евангельском, святоотеческом, православно-канонически-экклезиологическом значении этого слова. В отличие от других так называемых «православных церквей», она, имея апостольскую преемственность рукоположений епископата, сохраняет неповрежденным заповеданное Господом нашим Иисусом Христом и его апостолами учение. Богом установленные Таинства, данные нам как средства спасения, являются действительными и действенными лишь в церковной ограде Украинской Православной Церкви, о чем свидетельствует единодушие в этом вопросе всей Вселенской Православной Церкви, всех Поместных Автокефальных и Автономных Церквей мира. Как есть один Бог – Основатель Церкви, так есть сегодня в Украине и одна Православная Церковь – неотъемлемая часть всеправославного церковного мира. Это аксиома»6.

К сожалению, этой церковно-догматической, религиозно-философской, исторической аксиомы не знают не только отдельные «любі друзі», но и некоторые наши верующие. Они и сейчас продолжают слушать православных, протестуя и митингуя, хотя кроваво-красный революционно-атеистический ХХ век уже закончился и стал достоянием истории. Неужели трудно понять простую истину: все мы – архиереи, священники и миряне – находимся в пути, последняя остановка которого называется «иное бытие»? Не надо обманывать себя и других, распространяя лозунги о «движении в Европу», о важности демоса, о свободе совести и религий, так как настоящей демократии и подлинной свободы нет – только на бумаге, в законах и подзаконных актах.

Для нас, для всего Тела Христова самое важное – наша православно-кафолическая вера в тайну и жизнь Святой Троицы, Святую Церковь Христову и ее Таинства. Эта вера сопряжена с Божественной Любовью и христианской ответственностью, наконец, с эсхатологической надеждой на вечное бытие с Богом и преображенными людьми в Царствии Небесном. Единая, Святая, Кафолическая и Апостольская Церковь основана Господом нашим и Спасителем на Божественной Любви, Гефсиманско-Крестном страдании, смерти и Воскресении Богочеловека.

Иисус Христос, Мессия и Сын Человеческий, пройдя путь полного послушания и смирения Богу Отцу и Его всеблагой воле, претерпев уничижение, скорбь, голод и жажду, избиение и смерть, воскрес и вознесся на небо к Богу Отцу, будучи Богом, вторым Лицом Святой Троицы. Иисус Христос есть «путь, истина и жизнь» (Ин. 14, 6). В той же абсолютной мере, в которой Бог Отец является Самой Жизнью (Иер. 2, 13, Пс. 35, 10), Он также есть Податель Добра, Света и Жизни. Источник богочеловеческой жизни Святой Церкви – Святая, Единосущная, Животворящая и Нераздельная Троица.

Церковь является Царством Иисуса Христа, живет благодатью Божьей и освящается Господом через тайну страданий ее членов – от первомученика Авеля, ветхозаветных пророков и праведников, мучеников-первохристиан (I-III столетия), мучеников эпохи Вселенских Соборов, новомучеников ХХ века вплоть до будущих страстотерпцев, которые примут страдания и смерть за Христа от руки антихриста. Вследствие своего метафизического и религиозно-онтологического бытия Церковь достигнет триумфа власти небесной и победы земной над силами зла, как Христос стал победителем дьявола, греха и смерти. Будучи Церковью Божьей, Церковью Христа и Духа Святого, храня чистоту Священного Писания и Священного Предания, она «пребудет до скончания века» Церковью «Бога живого, столпом и утверждением истины» (1 Тим. 3, 15), которую, по словам Спасителя, «врата ада не одолеют» (Мф. 16, 18).

Ввиду того, что «Бог есть любовь» (Ин. 4, 8), любовь является наибольшей заповедью (Втор. 6, 5) и наивысшей небесной ценностью на земле. Следовательно, в Церкви Христовой не должно быть места ненависти, вражде и зависти, ибо она – Царство Божье, Его обитель и жилище на земле. Поэтому, как писал А.С. Хомяков, «любовь – венец и слава Церкви»7.

Попущением Божьим дьявол борется с Церковью в течение всего ее исторического бытия. Даже тогда, когда эта борьба не имела ярко выраженного, смертельного характера, раны на Теле Христовом, на теле Его Церкви, оставались глубокими и болезненными. Первый ответ на возникшие проблемы Антиохийской Церкви, связанные с вопросом «о необходимости соблюдения всех норм иудейского закона язычниками, принимавшими христианство»8, Святая Церковь соборно дала после апостольского обсуждения в 49 году н.э. Собравшись под председательством святого апостола Иакова Праведного (первого епископа Иерусалимской Церкви), Апостольский Собор определил освободить христиан из язычников от иудейской обрядности, предписав, в частности, «воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите» (Деян. 15, 29).

Здесь важно упоминание об апостолах и пресвитерах: «Тогда апостолы и пресвитеры со всей церковью рассудили...» (Деян. 15, 22). Мы видим, что Собор сначала выслушал вступительную речь апостола Петра, сообщение апостолов Варнавы и Павла, заключительную речь апостола Иакова, после чего написали Послание: «Апостолы и пресвитеры и братия – находящимся в Антиохии, Сирии и Киликии братиям из язычников: радоваться» (Деян. 15, 23).

О чем свидетельствует этот великий исторический Собор раннехристианской Церкви? Он стал символом братолюбия, мира и снисхождения к иноплеменникам и язычникам, только что обратившимся в веру Христову, сердец которых коснулась благодать Божья. Апостолы не хотели воздвигать между собой и новообращенными барьер ненависти, лжи, высокомерия и ханжества. Свой авторитет, влияние и личный подвиг они не ставили как преграду на пути благодати Божьей и истины Христовой. Однако, руководствуясь Евангелием и движимые Духом Святым, святые апостолы помнили наставление Спасителя о том, чтобы верующие не занимались самовнушением, а были в душе детьми Божьими: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3).

«Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним; если послушает тебя, то приобрел ты брата твоего; если же не послушает, возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь» (Мф. 18, 15-17). Воскресший Иисус Христос – новый Адам (по словам апостола Павла, «первенец из умерших» (1 Кор. 15, 20), «дух животворящий» (1 Кор. 15, 45), «Господь с неба» (1 Кор. 15, 47) – учил новому закону Благодати и Истины, обетованиям о Мессии-Царе и Церкви Божьей.

Спаситель завоевал весь мир Божественной Правдой и Любовью. Об этом прекрасно сказано у Блаженнейшего Митрополита Владимира: «Итак, объектом спасения в широком смысле, как видим, является весь тварный мир, и спасти его – значит, привести из состояния разобщенности в состояние единства, взаимосвязанности, целостности, полноты возможного восприятия Божественной жизни. В более узком понимании спасению подлежит человек. От этого зависит возвращение всего в тварном бытии к единству и норме жизни по назначению. На спасение человека апостол Павел обращал в своих посланиях преимущественное внимание, выражая идею спасения в различных образах и сравнениях»9.

Раздел богословия, изучающий спасение всего мира как исполнение Божьего домостроительства или Совета Пресвятой Троицы, принято называть сотериологией объективной, то есть искуплением и спасением всего Космоса исключительно по Воле и Любви Божьей. Если же богословие изучает спасение конкретного человека, – значит, речь идет о сотериологии субъективной. Церковь апостольского периода в основном знала соборность или кафоличность в виде молитвенного общения в Таинствах и священнодействиях. Однако приходилось прибегать и к церковному суду общины по частному делу, например, блудодеяния (1 Кор. 5). Об этом апостол Павел писал коринфским христианам, чтобы те зачитали его решение, собравшись в своей общине. По-гречески и по-славянски у апостола Павла сказано не о собрании, как это читаем в русском переводе (см. стих 4), а о «собравшихся», то есть о народе Божьем, обо всех верующих Коринфской Церкви. Именно к верующим, ко всем, кто придет на молитву, обращался апостол со словом увещевания, вразумления и наказания.

Далее, начиная с 9-го стиха, апостол уточняет свою позицию: «Я писал вам в послании – не сообщаться с блудниками; впрочем, не вообще с блудниками мира сего, или лихоимцами, или хищниками, или идолослужителями, ибо иначе надлежало бы вам выйти из мира сего. Но я писал вам не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником, или лихоимцем, или идолослужителем, или злоречивым, или пьяницею, или хищником; с таким даже и не есть вместе. Ибо что мне судить и внешних? Не внутренних ли вы судите? Внешних же судит Бог. Итак, извергните развращенного из среды вашей» (1 Кор. 5, 9-13).

Современный библеист, комментируя главные темы 1-го Послания к Коринфянам, замечает: «В конце концов, именно в контексте своего несогласия с подобной вседозволенностью Павел формулирует очень важный принцип, который можно взять как девиз духовной жизни»10.

«Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною; пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то и другое. Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против своего тела. Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божьи» (1 Кор. 6, 12-13, 18-20). Этот девиз (1 Кор. 6, 12) и всемирно известный гимн любви (1 Кор. 13) с особой интонацией в голосе, логическими паузами и жестами провозглашал в своих проповедях известный киевский священник протоиерей Георгий Едлинский (1902–1988), добрую память о котором еще долго будут хранить многие верующие киевляне. Именно этот добрый и светлый пастырь Церкви Христовой поведал мне в начале 70-х годов XX столетия о необычайно талантливом молодом архиерее Черниговщины – ныне Блаженнейшем Митрополите Владимире, слава о силе проповеди и молитвы которого в те времена достигла Киева.
 

Обращаясь к некоторым моментам истории Константинопольского Патриархата, в особенности к эпохе Вселенских и Поместных Соборов Византийской империи, следует вспомнить основополагающие эпизоды и факты, без которых наши богословские и церковно-исторические знания будут бедны, а отношение к современным проблемам – ущербным, однобоким и духовно нездоровым.
Перед нами не стоит задача рассмотреть историю Вселенских или Поместных Соборов, как это делается в фундаментальных исследованиях В. В. Болотова, А.В. Карташева, протоиерея Георгия Флоровского, протопресвитера Иоанна Мейендорфа и других. При написании этой работы мы ставили перед собой задачу более локального характера – не только рассмотреть факт церковной истории во всей многогранности, но и понять логику возникновения и развития в контексте диалога между Церковью и государством, Церковью и обществом.

История Церкви – и древняя, и новая – повествует о разных формах диалога, разных этапах борьбы Церкви за чистоту своих догматов и рядов, за свое будущее. Например, в доникейский и никейский периоды, когда Она «выстрадала и отстояла Троичный догмат в упорной борьбе с ересями»11, в особенности, с гностической и арианской доктринами, вся тяжесть борьбы легла на плечи святых отцов – Иринея, епископа Лионского, и Ипполита Римского (во II веке)12, Афанасия Великого (в IV веке). Именно Афанасий Великий, весной 362 года вернувшись из ссылки в Александрию, уже в августе собрал знаменитый «Собор исповедников». Это было значимое событие в религиозно-психологическом аспекте и показательное в историческом плане, так как в Церкви в тяжелые времена потрясений и испытаний всегда проявляются личности героические и святые.

Другим исторически ярким примером мужества и героизма является Житомирское собрание архиереев, духовенства и мирян. Несмотря на жестокое сопротивление власти того времени, 30 апреля 1992 года они собрались в Житомире – по инициативе архиепископа Житомирского и Овручского Иова (Тывонюка), ныне митрополита Челябинского и Златоустовского. Мотивы поведения властных структур понятны. Любая власть стремится к господству и не хочет ограничивать свои полномочия – такова ее сущность. Она ведет себя по принципу Юлиана Отступника: дает свободу всем представителям разных конфессий с той целью, чтобы создать конфликт между ними, оказывая покровительство только язычникам (или безбожникам).

Иными принципами руководствуется Церковь, по другим законам живут святые. История Кафолической Церкви, каноническое право и православное богословие, в особенности экклезиология, свидетельствуют, что «носителем высшей церковной власти является Вселенский епископат – преемник Собора апостолов, а Вселенские Соборы – наиболее совершенный способ осуществления полномочий Вселенского епископата в Церкви»13. Таким образом, высшая власть в Церкви, вся ее полнота принадлежит Главе Тела Кафолической Церкви, то есть Иисусу Христу. Но это не означает, что видимая, «земная Вселенская Церковь не имеет власти, осуществляемой человеческой инстанцией, что высшая власть в Церкви лежит за пределами, доступными каноническим характеристикам»14.

Чтобы не было анархии, беспредела и безвластия, чтобы царили порядок и дисциплина, в Церкви существуют каноны, то есть закон. Он может быть послаблен (использована так называемая икономия), но не может быть отменен. Подчиняться закону (канонам) должны все члены Церкви – от высших до низших, от Патриарха до церковного сторожа. В этом заключается вся суть живущего в Церкви духа канонов и основной принцип православного канонического права.

Однако, как справедливо замечает профессор Московской духовной академии Н. К. Гаврюшин, цитируя отца Георгия Флоровского, «у многих православных даже есть склонность преувеличивать авторитет иерархии, – и «самосознание» многих епископов и иереев простирается гораздо дальше пределов, назначенных подлинным учением Церкви и богословским благоразумием. «Соборность» провозглашается устами, а «дурной клерикализм» осуществляется на деле. Эта двойственность сказывалась даже у отца Сергия Булгакова»15.

В этой связи уместно привести высказывание известного канониста С. В. Троицкого о «восточном папизме» и стремлении к власти некоторых иерархов. «Восточный папизм, – пишет автор, – есть детище византийского цезарепапизма, одно из его проявлений. Сам по себе Константинопольский епископ не имел никаких церковных оснований для своего возвышения над другими епископами. Цареградская кафедра, в отличие от Римской и некоторых Восточных Церквей, не апостольского происхождения, долгое время она не имела даже статуса Митрополии, и ее епископ был подчинен Ираклийскому митрополиту. Но власть византийского царя, по убеждению византийцев, не ограничивалась территорией Константинопольского Патриархата, а как власть единственно настоящего и истинного царя простиралась на всех христиан.

Цареградские патриархи, основываясь на близости к царю, склонялись к аналогичному расширению своей церковной власти, что осуществить было нетрудно, так как в этом случае интересы царя и патриарха вполне совпадали. Тенденция к отождествлению границ своей власти с границами власти царской существовала у Константинопольского патриарха еще в VI веке – в форме принятия им двусмысленного титула «вселенский», который не имеет основания в церковных канонах»16.

Троицкий продолжает: «Властолюбивые вожделения Константинопольских иерархов не только не находили опоры в каноническом учении об устройстве Церкви, но и совершенно исключались основными положениями этого учения о свободе внутренней жизни Церкви от вмешательства государственной власти; об апостольском преемстве как единственном источнике церковной власти; о вселенском епископате как единственном носителе этой власти; о соборности как основе внутреннего устройства Церкви; о равенстве автокефальных Церквей и первенстве (но не главенстве) епископа не Константинопольского, а Римского. Общий характер политики константинопольских иерархов был направлен на преодоление этих канонических препятствий к их возвышению, причем канонические предписания сначала нарушались государственной властью, затем постоянно повторяющиеся нарушения получали характер признанного обычая, и в их оправдание создавались новые, чуждые духу и букве православного канонического учения теории. А если и это не помогало, то, по примеру Западной Церкви, прибегали к фальсификатам своего или западного творчества, либо к перетолкованиям вполне понятных канонов. Византийские самодержцы заботились о том, чтобы во главе Константинопольской Церкви стояли не столько верные православию епископы, сколько послушные иерархи, и если императоры-еретики обычно возводили на престол Константинопольской Церкви также еретиков, то и православные императоры нередко руководствовались сугубо политическими соображениями»17.

К сожалению, похожие тенденции к властолюбию и пренебрежению к канонам встречаются в истории с определенной цикличностью и горьким постоянством. Вспомним имена Люцифера (Лукифера) Каларисского (антиохийское разделение 330-362 годов), Нестория, архиепископа Цареградского (†451), Феодора, епископа Мопсуестийского и папы Гонория. Их беда состояла не в личном, индивидуальном осуждении, а в той коллективной ответственности, которую несет архиерей или пастырь за все врученное ему стадо Христово. Еретики и раскольники уподобляются врагу нашего спасения, смысл отрицательного бытия которого состоит в разрушении, вражде и смерти.

«Великое искушение властью – последнее, которым дьявол искушал Самого Основателя Церкви, и которому иногда подпадали и Его апостолы (Мф. 16, 23; 20, 25-28; 23, 8-12 и другие). Не было оно до конца преодолено и их преемниками в городе святого Константина, которые стремились использовать близость к императору для расширения своей церковной власти до тех же границ, до которых простиралась государственная власть византийского самодержца»18.

Должно быть известно каждому, что на любую церковную и околоцерковную болезнь у Святой Церкви всегда есть лекарство. И дело здесь даже не в соборах, которые сыграли особую роль в церковной истории, но в том духе единства, которым отличается подлинная Христова Кафолическая Церковь от ереси, раскола и самочинного сборища19. Так, на ересь Ария Церковь ответила устами святых Александра и Афанасия Александрийских, на ересь Нестория – устами святого Кирилла, на монофизитство – богословием святого Максима Исповедника.

Вся проблема еретиков, раскольников и ересиархов состоит в отсутствии у них евангельской правды, сыновней любви и христианского смирения. Вместо любви к Матери Церкви они на первое место ставят личные амбиции, непомерную гордость и превозношение личного «я» над соборным «мы». Истории Священного Писания и Церкви известны примеры таких негативных личностей, результат их буйной фантазии и окончание их горькой жизни. Они следуют за своим «отцом» лжи, дьяволом; за Каином и Иудой...
Когда одному из персонажей нашей печальной истории предлагали «стать Ионой», он ответил отказом: «Не хочу быть Ионой». На уточняющее предложение: «А как же святитель Григорий Богослов?» – ответил зло и категорично: «И святым Григорием Богословом (не хочу быть)». То есть, для человека, предавшего единство Святой Церкви и спасение своей души, нет психологического и религиозного стимула жертвовать собственным комфортом, личным благополучием и карьерой ради других людей, ради будущего Церкви.

Еретики и раскольники в силу своей религиозной ограниченности и ради политической конъюнктуры не способны идти за Христом и подражать праведному Авелю, священнику Захарии и архидиакону Стефану. Богоотступники уходят из церковной ограды в страну далече – «пасти свиней и питаться рожками». Блудные сыновья и дочери были с нами, но почему они «вышли от нас»? Потому, что «не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши» (1 Ин. 2, 19). Эти личности не готовы идти на самопожертвование, ибо привыкли вести людей как стадо животных – за собой и лично к себе, «хорошему и любимому», вести людей к политическому лидеру, к партийному вождю, но не к Богу, не ко Христу, не в Его Святую Церковь. Они забыли золотое правило настоящего пастыря Церкви Христовой – Святейшего Патриарха Тихона (Белавина, 1865-1925), который в тяжелые годы братоубийственной войны, обновленческого раскола и большевистского террора сказал: «Пусть будет стерто, если так угодно Богу, мое имя из истории, но останется Церковь». Вот пример подлинной любви и заботы о душах верующих, искренней религиозности, веры во всеблагой Промысел Божий, настоящего патриотизма!

Уместно вспомнить слова из фильма Т. Абуладзе «Покаяние»: «Зачем нужна такая дорога, которая не ведет к храму?» То есть, не ведет ко Христу. Это позиция действительно исторической личности, пастыря Христова, а не флюгера, держащего свой нос по ветру политических веяний; не диктатора, готового жертвовать множеством людей, но не способного постоять за благополучие одного конкретного человека. Такие исторические и святые личности, как патриархи Ермоген и Тихон, священномученики Макарий (†1497), Владимир (Богоявленский, 1848-1918), Вениамин (Казанский, 1874-1922) и многие другие святители, священники, монахи и верующие миряне – как отошедшие к Богу, так и ныне живущие – стояли и готовы стоять насмерть за жизнь и будущее канонического православия.

Сознание современного человека, сверх меры заполненное информацией, страдает от бессистемности в подходе ко многим вопросам и проблемам: бытия (нетварного и тварного), мира (Мира Истинного и Божьего, сотворенного Космоса и планеты Земля, мира этого, который «во зле лежит», лица планеты, обезображенного после грехопадения первых людей), Человека («ветхого», «обновляющегося», «нового»). Это сознание болеет и стонет от раздвоения и вседозволенности, методологического, религиозно-нравственного и этико-эстетического хаоса, непонимания смысла жизни и сути духовности. Где же найти выход из создавшегося положения? Единственно верный и спасительный путь – обратиться к Богу и Его Святой Церкви.

Известный профессор Карл Христиан Фельми в главе своей книги об «Опытном богословии», ссылаясь на отца Павла Флоренского, цитирует: «Рассказывают, что плавать теперь учатся за границей на приборах – лежа на полу; точно так же можно стать католиком или протестантом по книгам, нисколько не соприкасаясь с жизнью, в своем кабинете. Но чтобы стать православным, нужно окунуться в саму стихию православия, зажить православно, – и нет иного пути»20.

Позволим себе привести слова отца Павла несколько раньше, чем это сделал цитируемый выше профессор, так как рассуждения Флоренского касаются важного аспекта религиозной жизни верующего христианина, а именно, церковности. «Для католицизма (разумеется, беру как католицизм, так и протестантизм в их пределе, в их принципе) всякое самостоятельное проявление жизни неканонично, для протестантизма же оно – ненаучно. И там, и здесь жизнь усекается понятием, загодя отсекается во имя понятия. Если в католицизме обычно отвергают свободу, а протестантизму ее решительно приписывают, то и то, и другое одинаково несправедливо.

И католицизм признает свободу, но... заранее определенную, все же, что вне этих пределов, то – незаконно; и протестантизм признает насилие, но... тоже лишь в заранее намеченном русле рационализма; все, что вне его – ненаучно. Если в католицизме можно усматривать фанатизм каноничности, то в протестантизме – нисколько не меньший фанатизм научности. Неопределимость православной церковности, повторяю, есть лучшее доказательство ее жизненности. Конечно, мы не можем указать такой церковной должности, о которой могли бы сказать: «Она суммирует в себе церковность», да и к чему были бы тогда все остальные должности и вся деятельность Церкви? Не можем равным образом указать мы и такой формулы, такой книги, которую можно было бы предложить как полноту церковной жизни. И опять: если бы была такая книга, такая формула, то к чему оказались бы прочие книги, прочие формулы, вся деятельность Церкви?

Нет понятия церковности, но есть сама она, и для всякого живого члена Церкви церковная жизнь есть самое определенное и осязательное, что ему известно. Но жизнь церковная усвояется и постигается лишь жизненно, – не в отвлечении, не рассудочно. Если уж надо применять к ней какие-нибудь понятия, то ближе всего сюда подойдут понятия не юридические, и не археологические, а эстетические. Что такое церковность? Это – новая жизнь, жизнь в Духе. Каков же критерий ее правильности? Красота. Да, есть особая духовная красота, и она, неуловимая для логических формул, есть в то же время единственно верный путь к определению, что православно, и что нет. Знатоки этой красоты – старцы духовные, мастера «художества из художеств», как святые отцы называют аскетику. Старцы духовные, так сказать, «набили руку» в распознании доброкачественности духовной жизни. Вкус православный, православное обличие чувствуется, но оно не подлежит арифметическому учету; православие показуется, но не доказуется. Вот почему для всякого, желающего понять православие, есть только один выход – прямой опыт православный»21.

Профессор Фельми правильно акцентировал внимание на том, что только путем освоения опыта Церкви можно понять православие – в этом священник Павел Флоренский и усматривает отличие православия от прочих конфессий. В самой первой фразе своего главного богословского труда «Столп и утверждение Истины» он уже называет «живой религиозный опыт» – «единственным законным способом познания догматов»22.

Эти цитаты и рассуждения нам нужны для того, чтобы повторить и запомнить вслед за В. Н. Лосским (1903-1958): «Бог Откровения не есть Бог философов... Вершина Откровения есть догмат о Пресвятой Троице, догмат «преимущественно» антиномичный. Чтобы созерцать эту извечную реальность во всей ее полноте, нужно достичь предназначенной нам цели, необходимо дойти до состояния обожения, ибо, по слову святителя Григория Богослова, «будут сонаследниками совершенного света и созерцания Пресвятой и Владычной Троицы... те, которые совершенно соединяются с совершенным Духом, и это будет, как я думаю, Царство Небесное». Апофатический путь приводит не к отсутствию и не к абсолютной пустоте, ибо непознаваемый Бог христиан – не безличный Бог философов. Ведь Святой Троице – «Пресущественной, Пребожественной и Преблагой» – предает себя автор «Мистического богословия», вступая на путь, долженствующий привести его к абсолютному присутствию и абсолютной полноте»23.

Об этом же говорит и С. В. Мосолова в предисловии к известной богословской книге Л. П. Карсавина, посвященной раскрытию православия в творениях святых отцов и учителей Церкви: «Бог философов не есть Живой Бог Авраама, Исаака и Иакова, и подлинное богословие в союзе с философией не нуждается. В противоположность последней, где целью является познание само по себе, христианское богословие как некая совокупность знаний, в конечном счете, всегда только средство, долженствующее служить цели, превосходящей всякое знание. Эта конечная цель, о которой говорят восточные отцы, есть соединение с Богом, или обожение»24.

Еретики и раскольники тоже имеют своего бога, но их боги не имеют триадологического достоинства, так как прервана живая связь личности с церковным Преданием и Самим Богом. Жизнь и время ставят перед человеком и человечеством множество вопросов, которые необходимо решать быстро, так как затягивание сложного узла усугубляет ситуацию и продлевает страдания, как на индивидуальном, так и на коллективном уровнях. Многие, особенно, интеллигенция, считают, что каждый сам себе хозяин, волен ходить в ту или иную церковь, быть адептом той или иной конфессии, деноминации и так далее. Действительно, по большому счету человек сотворен Богом промыслительно и со свободной волей, и каждый «самостоятельно определяет для себя: быть с Богом или вопреки Богу»25.

Однако здесь есть один весьма существенный нюанс. Человек – существо не только индивидуальное, но и социально-общественное, живущее не только частной жизнью, но и в обществе, в окружении других. В силу последнего, он не только подвержен влиянию окружающих, но и сам способен влиять. Если же он занимает или занимал пост, да еще высокий, был или является публичным человеком, церковным или общественным деятелем и оказывает негативное влияние, то для такого светского человека существует закон. Вот только применяется он не всегда и не во всех случаях, особенно, если человек «оброс» связями, должностями и прошлыми заслугами. Есть даже выражение, которое любит вспоминать простой народ, когда дело касается «власть предержащих»: «До Бога высоко, а до царя далеко». Именно похожие мысли одолевают верующих, когда они видят, что сектантам и раскольникам попустительствуют власть, чиновники и другие влиятельные структуры. Тем не менее, не будем идеализировать частный случай, не будем исключения возводить в правило жизни, в особенности церковной.

По компетентному мнению профессора Карташева, впервые соборы «появляются в Малой Азии в борьбе с новоявленным монтанизмом в 160-170 годах, по-видимому, еще в архаической патриархальной форме соборов не иерархических, а всего братства»26. Эта фраза представляет интерес в связи с обвинениями, выдвинутыми против организаторов Житомирского совещания и Харьковского Собора, когда собрания архиереев объявляли «недійсними», «незаконными», ибо они не нравились некоторым «известным особам». Законность (незаконность) Собора или Синода определяется не отдельными представителями Церкви, а всем обществом «верных, возглавляемых епископом, который находится в общении с другими епископами, – это Церковь, и в ней нет неполноты»27. Главное, чтобы епископ или пресвитер не нарушили и не исказили священный принцип иерархической благодатности и апостольской преемственности.
 

На эти вопросы дают ответ и Священное Писание, и Священное Предание, и, в особенности, евхаристическая экклезиология. «Епископ является точкой отсчета, началом оси координат ритуала, живой иконой Христа Спасителя. Епископ – не Богочеловек. Он являет собой живой образ Богочеловека. Если епископ перестает отличать себя от Христа Спасителя, то возникает сознание ослицы, на которой входил в Иерусалим Христос, если бы она отнесла к своему достоинству вайи и одежды, постилаемые к ее копытам. В этом случае Богочеловечество подменяется человекобожеством. Тень сверхчеловека ложится на отношения епископа с клиром и мирянами. – Тень антихриста. Какое глубочайшее смирение и трезвость необходимы архиерею, чтобы пережить свою литургическую божественность как принадлежащую не его персоне, а его харизме! В речах, которые обычно произносят ставленники при наречении во епископа из века в век, отражается священный ужас, охватывающий человека перед ответственностью архиерейского служения. Величайшие святители уклонялись от этого призвания, буквально убегая от хиротонии, подобно пророку Ионе. Их священный ужас перед ответственностью епископства не был ложным смирением. Они страшились присвоить себе славу, принадлежащую только Богу. Они не смели заслонить лик Божий собственной персоной»28.

В чем же состоит епископская харизма и чем она отличается от апостольской? «Выражая литургическое достоинство епископа харизмой «быть вместо Бога», Церковь отнюдь не отождествляет персону епископа с Богом. Обожествление епископа Церковь ограничивает временем Евхаристического служения, освященностью «по чину Ааронову» и мерой власти. Сообщение харизмы посредством хиротонии не обожествляет персону епископа. Благодатный дар преображения и обожения не связан с архиерейской хиротонией. Возводя епископа в священный сан «по чину Ааронову», хиротония не сообщает ему личной святости и непогрешимости. Принимая дар освящать других, епископ сам может оставаться непричастным освящению. Возвещая волю Божью другим, он может не слышать ее в своем собственном сердце. Многие священники делали неугодное Богу, например: сыновья Илии, первосвященники Анна и Каиафа. Бог принимал их жертву, а Израиль получал из их рук освящение. Епископ принимает свой сан как залог, «о котором будет истязан в день суда».

Харизма апостольская имеет объективное отличие от харизмы архиерейства – дар чудотворений. Этот дар приняли все апостолы – «священники по чину Мелхиседекову» – в качестве заповеди: «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте» (Мф. 10, 8). Каждый из апостолов осуществлял эту заповедь как свое харизматическое служение – в покаянии, терпении, смирении – вплоть до мученической кончины. Харизма епископа – «священника по чину Ааронову» – в отличие от апостольской, не связана с харизмой чудотворений, с личным подвигом и личной святостью. В своей хиротонии епископ не получает, подобно апостолам, заповедь творить чудеса. Обожествление персоны епископа в силу его хиротонии имело место в церковной истории»29.

Продолжая тему первых Малоазиатских Соборов и пользуясь свидетельством «Церковной истории» Евсевия, епископа Кесарийского, профессор А. В. Карташев писал: «Через два десятилетия и в тех же областях Востока происходит ряд соборов из-за Пасхальных споров, и уже они обозначаются как соборы епископские... Как бы контраст в одну и ту же эпоху: то все – участники соборов, то – одни епископы. Никакого установившегося шаблона»30.

А далее, говоря о святом Киприане Карфагенском, как о драгоценном свидетеле той эпохи западной практики, цитирует весьма важное наставление этого святителя Древней Церкви: «Он – величайший идеолог благодатных прав епископата – принципиально мотивирует регулярное соучастие в управлении Церковью и на соборах всех степеней клира и мирян. Из места бегства святой Киприан писал своему клиру: «От начала своего епископства я установил: никакого решения не выносить без вашего совета и без согласия народа. А посему, когда я, по милости Божьей, вернусь, мы все совместно обсудим» (Epist., XIV, 4). Дело о падших он предлагает «подвергнуть осторожному и осмотрительному обсуждению, совещаясь со всеми епископами, пресвитерами, диаконами, с исповедниками и с самыми стойкими мирянами» (Epist., XXXI, 6). Это правило святитель Киприан повторяет очень настойчиво и многократно, ему вторит и римский клир, а практика африканских соборов его осуществляет»31.

Обычно святителя Киприана цитируют до половины фразы, искажая смысл древнего текста: «Где епископ, там и Церковь». Но у карфагенского святителя дословно сказано: «Церковь не отступит от Христа, а ее составляет народ, приверженный священнику, и стадо, послушное своему пастырю. Из этого ты должен уразуметь, что епископ – в Церкви и Церковь – в епископе, и кто не с епископом, тот и не в Церкви. Потому напрасно льстят себе те, кто, не имея мира со священниками, думают своей вкрадчивостью расположить некоторых к тайному общению с собой: Церковь кафолическая одна – она не должна быть ни рассекаема, ни разделяема, но должна быть совершенно сплочена и скреплена связью священников, взаимно к себе привязанных»32.

В чем причина такой словесной метаморфозы? Она, мягко выражаясь, заключается в слабых знаниях святоотеческих текстов, когда похожие выражения двух писателей древности просто объединили. У святого Игнатия Богоносца, епископа Антиохийского, который первым ввел богословский термин «кафолический» для обозначения Церкви, есть и такая фраза: «Где будет епископ, там должен быть народ, так же, как где Иисус Христос, там Кафолическая Церковь»33.

Если нет канонических «определений, касающихся Вселенских Соборов: их состава, полномочий, условий созыва, инстанций, правомочных их созывать»34, то и являлись они по своему составу, преимущественно, корпорациями или соборами епископскими35, – тогда не ясно с Соборами Поместными, особенно с участием мирян в соборной деятельности.

Монахи играют разную роль в церковной жизни. Иногда они по своей живой религиозной сознательности выступают в первых рядах, как это было на VII Вселенском Соборе, когда 131 голос принадлежал монахам. Но так случается не всегда: только 6 голосов монашествующих было на VI Вселенском Соборе. Почему так мало? Потому что монахи окружали здание, в котором проходил III Вселенский Собор, и зарекомендовали себя не с лучшей стороны участием в Ефесском Соборе 449 года, который вошел в историю как «Latrocinium» (разбойничий), хотя задумывался архиепископом Диоскором как «Вселенский».

Интересно мнение А. В. Карташева относительно состава соборов Московской эпохи. «Обычный состав соборов московского времени 1490, 1503, 1504, 1547, 1549, 1551, 1553 годов слагается, кроме епископов, также из архимандритов, игуменов, старцев, протопопов и уполномоченных великого князя. Многочисленные (около 20) соборы Русской Церкви патриаршего периода XVII века составлялись, как правило, кроме епископов, сравнительно немногочисленных в Русской Церкви, из превосходящего их числа монашествующих и белых духовных лиц, часто совместно с самим царем, его боярами и чиновниками. При этом формальной разницы в учете голосов этих членов собора нигде не отмечалось. Современной нам дистанции между голосами решающими и совещательными тогда не существовало. Де-факто все голоса могли приниматься как решающие. Вот, например, выражение Никонова Собора 1654 года: «Великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович и преосвященные митрополиты, архиепископы и епископы, и священные архимандриты, и игумены, и протопопы, и весь освященный Собор, все едино отвещали: достойно и праведно исправити противо харатейных и греческих». Подписывались под соборными актами также все чины иерархии. Только в суде над епископами и патриархами участвовали одни епископы»36.

Относительно соборной практики Киевской Митрополии говорится следующее: «Такой же широкий обычай окрашивает собою историю соборной практики и в отделившейся от Москвы в 1459 году Киевской Митрополии в литовско-польском государстве. Там к соборному участию привлекались все разряды духовенства, даже под угрозой церковных наказаний, как к обязательной повинности. Но там особенно пышно развернулась роль мирского элемента в соборной жизни и на соборах Православной Церкви. Драматическая история этой ветви Русской Церкви, как известно, состоит в том, что, попав под гнет иноверного правительства, она подверглась систематическому олатиниванию путем вовлечения в унию с Римом. Проводниками этой измены народной вере стали епископы, воплощающие планы правительства путем заговора и интриги.

Естественно, что инстинкт самосохранения подсказал мирянам, дворянству, купечеству и мещанству путь контроля над изменницей-иерархией, путь самодеятельности в создании школы духовного просвещения, богословской литературы и организации братств. Все это – без содействия или даже при противодействии архиереев. Отстояла православие, сохранила и через века донесла его до времени восстановления вся мирская организованная масса. Поэтому перед введением унии в конце XVI века на всех соборах Русской Церкви мы видим мирян и как представителей земства, и как деятелей братств. А роковой Брестский Собор 1596 года вынудил сложиться в боевое собрание все силы православной нации с князем К.К. Острожским во главе. Восточные патриаршие экзархи в этот ответственый момент очень тактично организовали огромный съезд в два параллельно действовавших круга: духовный и мирской. Так был создан новый, до тех пор еще небывалый, порядок соборования, ввиду особых обстоятельств момента, порядок, нужно заметить, оказавшийся практически использованным и на последнем Всероссийском Соборе»37.

Какой вывод напрашивается из этого исторического экскурса эволюции состава и закона соборности по Карташеву? «Вывод о подвижности этого состава, соответственно удельному весу и степени живости отдельных элементов Церкви. Идеал соборного участия на соборах всех, вместе с епископатом, зависит от внутренней силы участников в общей церковной жизни. В Церкви нет абсолютно неподвижных шаблонов. Монахи мученически боролись за иконы – и вот миряне на Вселенском Соборе судят епископов, и судят строго, придирчиво. Уж если применить к монахам VII Вселенского Собора аналогию права голоса, то можно сказать, что они обрели его в борьбе. Но боролись они не за это право, а за догматическую истину – вот путь каждому мирянину, каждой неиерархической величине в Церкви к праву голоса на соборе. Не искать голого права, а заслужить его подвигом веры и благочестия. Толцыте, и отверзется. Будьте внутренне соборны, подлинно церковны и будете внешне на соборе. Таков путь и закон соборности»38.

По поводу соборов в древней Церкви, их авторитетности для церковного сознания и критерия их истинности протоиерей Георгий Флоровский высказал следующее суждение: «В древней Церкви не существовало никакой «соборной теории», никакого разработанного «богословия соборов» и даже никаких фиксированных канонических условий. Соборы в ранней Церкви в первые три столетия были случайными собраниями, созванными со специальной целью, как правило, под давлением необходимости – с тем, чтобы обсудить конкретные проблемы, представлявшие предмет всеобщей озабоченности. Они были, скорее, событиями, чем установлениями. Или, если воспользоваться высказыванием покойного Дом Грегори Дикса, «в доникейские времена соборы являлись неким случайным средством, не имеющим определенного места в структуре церковного управления». Правда, уже в то время было общепризнано и не оспаривалось, что встреча и собеседование епископов, представляющих или, вернее, олицетворяющих каждый свою местную Церковь или общину, являлись надлежащим и нормальным методом выявления и достижения единства и согласия в делах веры и дисциплины. Сознание единства Церкви было весьма сильно развито в ту раннюю эпоху, хотя оно еще не получило отражения на организационном уровне. «Коллегиальность» епископов в принципе была принята, а концепция «единого епископата» (Episcopatus unus) находилась уже в процессе формирования. Епископы отдельных областей имели обыкновение собираться для избрания и посвящения нового епископа. Были заложены основы для будущей системы провинций или митрополий.

Соборы, как выяснилось, оказались лучшим средством свидетельствования, выражения и возвещения общего сознания Церкви, согласия и единодушия местных Церквей. Профессор Георг Кречмар в своей недавней работе на тему соборов в древней Церкви справедливо заметил, что основной интерес древних соборов был направлен в первую очередь на единство Церкви: «С самого начала их собственной темой были критерии духовного единства Церкви Божьей». И, тем не менее, это единство основывалось, скорее, на тождестве Предания и единодушии в вере, нежели на какой-либо организационной модели»39.

Кто же был истинным вдохновителем соборов и в чем состоит их учительный авторитет? «Отцы были истинными вдохновителями соборов – и присутствуя на них, и отсутствуя, и часто после того, как отошли в вечный покой. По этой причине и в этом смысле соборы имели обыкновение подчеркивать, что они «следуют святым отцам», как сказано, было в Халкидоне. Во-вторых, авторитетным и обязывающим был consensus patrum – согласие отцов, а не их частные мнения и взгляды, даже если их не отвергали с поспешностью. Далее, этот consensus – нечто большее, нежели простое эмпирическое согласие индивидуумов. Истинным и подлинным было такое согласие, которое отражало сознание Кафолической и Вселенской Церкви. Это было именно то согласие, на которое ссылался святой Ириней, когда утверждал, что ни особый «дар», ни «недостаток» речи отдельного церковного лидера не могут оказать воздействие на тождество его свидетельства, поскольку «сила традиции» – virtus traditionis – всегда и повсюду одинакова. Церковная проповедь всегда тождественна: constans et aequaliter perseverans. Истинное согласие – то, которое выражает и раскрывает это неподвластное времени тождество церковной веры – aequaliter perseverans. Учительный авторитет Вселенских Соборов основывается на непогрешимости Церкви. Высший «авторитет» укоренен в Церкви, которая всегда есть Столп и Утверждение Истины. И это не канонический авторитет в формальном и специальном смысле термина, хотя канонические суждения и санкции могут дополнять соборные решения в делах веры. Это авторитет харизматический, основывающийся на содействии Духа: ибо это угодно Святому Духу и нам»40.

Эта историческая справка нам понадобилась лишь с одной целью: доказать правомочность созыва соборов епископами. Именно об этом свидетельствует история древней Восточной Церкви с практикой созыва как Вселенских (в количестве семи), так и Поместных (правила десяти) Соборов, об этом говорит и церковное каноническое право.